Александр Хургин

Бесконечная курица

Курица тянется долго и мучительно. Тянется не в пространстве, а во времени. Неделю назад я опрометчиво превратил ее в блюдо, сварив вперемешку с жареным луком, и теперь она тянется. Похоже, у нее восемь ног, девять крыльев, три шеи и несколько туловищ, хотя голов нет совсем, голов я что-то не припомню, это точно, но и без голов, мне кажется, я не смогу съесть ее никогда.

А вслед за курицей, тянутся сорок гривен. Они давно должны были кончиться и забыться, но все никак не кончаются и не кончаются, как будто они не гривны, а, как минимум, доллары Соединенных Штатов - длинные, вечные и зеленые, как макароны. Я каждое утро лезу в карман и нащупываю там какие-то остатки этих бесконечных сорока гривен. А на дне казана, в подливе, нахожу несъеденные куски бесконечной курицы. Я завтракаю курицей и курицей ужинаю. Только не обедаю курицей, и то, наверное, потому, что я вообще не обедаю. Из скромности и минимального аппетита. Мне и моему верному организму хватает двухразового питания - по утрам и вечерам.

Чем хорошо жить одному - не надо никого больше учитывать. Можно принимать во внимание свои и только свои желания, настроения, насущные потребности и капризы. А ничьи больше не принимать, ни о ком другом не думать. Когда живешь один, сам по себе - никого другого просто нет, не существует. И можно делать все, что угодно и как угодно. Можно есть "Отдельную" колбасу на бумажке, можно громко включать кино по телевизору и зажигать весь свет или не зажигать его вообще, можно жить в квартире ню (в смысле, голым сверху донизу), если лето и стоит жара, а когда холодно, можно ходить и сидеть, и спать в каком-нибудь немыслимом затрапезе. Потому что только в старых заношенных вещах чувствуешь себя удобно. Я, например, больше всего люблю байковые китайские штаны и куртку, они - мой фетиш и шлафрок. Им лет, я думаю, двадцать, если не двадцать пять, и они все еще синие. Увидев на мне этот наряд, этот синий костюм телесного цвета, от меня ушла одна женщина. Ушла куда глаза глядят, навсегда, растворясь за дверью во тьме подъезда. За полчаса до ухода она говорила, что никогда меня не разлюбит, и обещала состариться вместе со мной, на моем диване фирмы "Мебель". А я, встав с дивана, надел на себя вышеупомянутые носильные вещи и принял соответствующий им общий вид. Мне в таком виде хорошо, мне в нем тепло и уютно. А кому не нравится - так и не надо. Я и не должен всем подряд нравиться. И вообще, я никому не должен и ничего не должен.

Единственный, перед кем я чувствую какую-то ответственность - это черный помойный кот. Он выбрал меня из всех и приходит теперь столоваться. Утром и вечером приходит он обязательно. Может, он и днем приходит, но днем меня не бывает, днем я растворен в обществе и живу по его законам. А утром и вечером кот является неотвратимо и орет под дверью, будя и пугая соседей минимум с трех этажей. И я его кормлю чем попало. Ест он все без разбору и без церемоний, не ест только тухлого и соленого, и прокисшего. Особое удовольствие кот получает от черного круглого хлеба. А если макнуть хлеб в подливу от той же, допустим, курицы, кот бывает счастлив и съедает по два толстых куска вместе с коркой. Еще он любит борщ, но борщ у меня бывает не всегда, а редко. Сам я его не готовлю, потому что не умею шинковать капусту и не хочу ради еды учиться этому нехитрому искусству. Так что борщ случается в моем доме и рационе, когда ко мне на жительство устраивается какая-либо женщина слабого пола. Или не устраивается, а только в уме предполагает устроиться. А когда женщины предполагают устроиться на жительство к мужчине, первое, что они делают - это демонстрируют свои кулинарные фантазии и способности. Наверно, все женщины знают поговорку "Путь к сердцу мужчины лежит через желудок", да... То есть снизу вверх. И, в общем, понятно, где этот путь начинается... Но женщины о начале пути не думают, они думают о его продолжении и о конце (двусмысленность получилась неумышленная. Случайная двусмысленность, и не надо обращать на нее внимания). Поэтому они сразу приносят большую эмалированную кастрюлю - видимо, с предыдущего места жительства и ему в ущерб, - варят в ней борщ и настырно угощают им, показывая свой товар лицом и возбуждая в мужчине любовь до гроба. И тогда я по-братски делюсь борщом с помойным черным котом. Естественно, тайно. И кот ест борщ даже с большим удовольствием, чем я. Он чавкает и мурлычет одновременно, и переступает с ноги на ногу, и роняет капусту на белую грязную манишку. А поев, требует отворить ему дверь и уходит в день или в ночь, на свободу, сытым и самодовольным.

А кроме кота, когда живешь один, никто тебя не обременяет и в порывах не сковывает. Единственное, что плохо - не всегда и не везде можно успеть. Например, ты сидишь в сортире или моешься без задних ног в ванной, а в это время звонит во все колокола телефон. И что делать? Выскакивать без штанов, хватать трубку или сидеть дальше, продолжая свое дело? Раньше я, честно говоря, выскакивал. А потом прекратил. Потому что выскочишь вприсядку, до трубки на корточках, паучком, добежишь, а тебе говорят: "Вронского можно?" Какого Вронского, кто его спрашивает? "Аня". Тьфу ты, думаешь, нет от мировой классики убежища даже в частном собственном туалете.

Но прекратил я выскакивать не из умозаключений на основании мелочей и ошибок, а после одного совершенно конкретного случая из собственной, почти что интимной, жизни. Мылся я, значит, в ванне, отмокал и согревал душу. Только закончил и встал на фоне кафеля в полный рост, и взял с крючка полотенце пушистое в петухах - звонок в дверь. Подумал - не буду открывать. Бежать мокрым, оскальзываясь и оставляя следы, прыгать на одной ноге, натягивая трусы и штаны - на фиг и к чертям собачьим. Я никого не жду и прийти ко мне никто не обещал.

Повторился звонок гораздо более настойчиво и упорно. Да пошли вы все, думал я, промокая непокрытую голову. А сам прикидывал - кто это может звонить. Неужели дедушку снизу я затопил, злоупотребив горячей водой и ее недолгим наличьем? Осмотрелся. Везде вокруг ванны сухо, и относительная влажность пола равна нулю.

Звонок в третий раз повторился - вообще уж невыносимо длинно. Так звонят только менты и бандиты, когда приходят кого-нибудь грабить, брать живым или мертвым. Все-таки, видимо, придется открыть, решил. Вдруг что-то случилось? И вдруг я кому-то нужен? Что бывает до боли редко и надо это ценить. Натянул на мокрое трусы, спортивные штаны (как раз те, всё еще синие), нашел ключ, открыл. На пороге стоит под наклоном Боря - алкаш-интеллигент в третьем вроде бы поколении, слесарь стрелочного завода. Стоит и говорит, слегка шевеля бедрами:

- Я был излишне настойчив? Дай пять гривен попользоваться. А если можешь, - говорит, - дайпожалуйвседесять.

- Хватит с тебя и пяти, - сказал я тогда Боре.

А он:

- После праздников, - сказал, - отдам - прочь сомненья да здравствует бля.

- Ближайший праздник, - стал объяснять я Боре, - Новый год, через два месяца.

А он мне сказал:

- Да? Не может такого быть.

И хоть обещание Боря исполнил и деньги после Нового года (месяца через три) вернул, выскакивать на звонки из ванной и сортира я с тех пор перестал. И живу в полной и ложной уверенности, что кому надо, перезвонит, кто очень хочет меня видеть - придет позднее. Живу и жду, когда кончатся курица и сорок моих гривен. Жду без особого удовольствия. Они же, как показывает жизненный опыт, кончатся в один день - и курица, и деньги, - правда, следующие деньги будут уже маячить, но только маячить, не более. Так что на улицу я выйду без денег и без завтрака - выпив, я думаю, чаю. Чай будет называться "Настоящий грузинский", и что это - реклама или предостережение, - я так для себя и не выясню. С одной стороны, большей гадости в жизни своей я не пил. Как-то не пришлось. А с другой, название на пачке крупно красивыми буквами выведено, неизбежно бросаясь в глаза. И откуда этот чай взялся у меня в доме, ума не приложу. Может, занес кто. Какая-нибудь сердобольная благотворительная организация или добрая женщина, страдающая любовью ко мне и безвкусицей. И меня будет мучить металлический привкус во рту, стойкий кислотный привкус настоящего грузинского чая. И ощущение, что извести его не удастся никогда, что так и придется жить с ним и с ним умереть.

А самое нехорошее - я не накормлю утром кота. Он очень удивится. Но я и хлеба в доме найти не смогу. Так все неудачно совпадет и сложится - то всего было вдоволь вплоть до курицы в жирной подливе, а то, значит, нет и хлеба. И я стану навязчиво думать, что делать вечером? Вечером надо будет как-то кормить обоих - и кота, и себя. И если себе я временное отсутствие ужина, может быть, прощу - что вряд ли, - то кот уж точно меня не поймет. У него полный двор кошек, ему питаться надо, и значит, идти на помойку, а это гораздо ниже его чести и достоинства.

На работе - проверено и перепроверено - денег мне не дадут. На просьбу все отвернутся, мол самим всегда не хватает на первоочередные задачи, траты, расходы, и уткнутся в какой-нибудь угол. А Вова, хозяин мой и однокашник, с холодной фамилией Зябкин, который должен мне три зарплаты за осень девяносто восьмого, скажет от всего сердца, плюнув на скользкий паркет:

- Сеня, мы ж, - скажет, - друзья юности и практически, Сеня, детства, неужели ты не можешь по большому счету не мелочиться и простить копеечный долг?

- Я, - скажу, - тебе все могу простить, ради и в память о детстве, но кота надо вечером накормить в двойном, не меньше, размере. И себя тоже хоть чем-то и как-то.

А Зябкин скажет:

- Нельзя быть рабом желудка. У меня производственные проблемы и задачи стоят ребром на повестке дня, а у тебя только одно на уме - жрать регулярно, как машина внутреннего сгорания.

Вова Зябкин умеет сказать. Встречаясь в числе других малых бизнесменов с самим президентом страны, Вова сказал в телевизор во всеуслышание:

- Мы, так же, как и вы, - сказал Вова в обращении к президенту, - работаем с утра до ночи на благо своей семьи.

Я буду стоять в кабинете Зябкина и думать, что он не прав. Поскольку на уме у меня много разного. А насчет жрать, так я об этом никогда и не думаю. Если не голоден. Я и когда голоден - не думаю. Я просто чувствую, что жрать хочу, как собака, и все. И больше ничего не чувствую. И не думаю ни о чем. Разве только о том, где бы свое большое чувство удовлетворить и каким приемлемым образом.

Я, очевидно, вспомню, что существуют на свете банки, и что в банке любой человек может, имея желание, снять со своего счета любое количество денег. Если, конечно, у человека есть в банке счет или на худой конец депозит. У меня счета нет нигде. И значит, снять с него ничего не удастся. Нельзя снять деньги со счета, которого нет нигде. Это все знают. И я знаю. Хотя не пробовал, и чем черт не шутит. Правда, некоторые из тех, у кого нет счетов в банках, их втихомолку грабят. Но для этого тоже нужны способности, наклонности и профессиональные навыки - недюжинные и определенные. Для всего нужны профессиональные навыки, будь они прокляты. Без них никуда. Даже в шахматы без них не играют, даже в рулетку, не говоря уже о "Что? Где? Когда?". И значит, всеми этими перечисленными методами мне тоже денег добыть не удастся. И что я тогда скажу коту? И к кому непринужденно и ненавязчиво напрошусь на ужин, переходящий в завтрак, когда все уже с кем-то ужинают и завтракают? А мне же не раз позавтракать и отужинать, а до следующих денег. Возможно, мне взбредет в голову, что можно убить, допустим, старуху-процентщицу наших дней, в смысле, какую-нибудь симпатичную ведьму конца двадцатого века, имеющую много дурных денег и ценных вещей, но не имеющую личного постоянного мужика, способного все эти ценности защитить и обезопасить, а возможно, я буду вынужден выходить на рынки и вступать в непосредственные рыночные отношения с субъектами рыночной деятельности - ходить то есть по торговым рядам с кошелкой, имитируя покупательную способность, и пробовать все подряд - семечки, арахис, виноград, творог, груши, яблоки, сливы. Благо рынков теперь множество. Куда ни плюнь, везде рынки, рынки и рынки - так что примелькаться продавцам невозможно, даже при трехразовом рыночном питании. А семечки и арахис продают не только на рынках. Их продают на оживленных улицах и углах, в скверах и парках культуры и отдыха. И все эти продающие бабушки с удовольствием разрешают и предлагают сами попробовать их семечки на вкус, зажаристость и маслянистость. Наверное, пробы заложены у них в окончательную цену и заранее предусмотрены. И начав так успешно утолять свой насущный голод, я захочу пойти и послать по матери друга и однокашника Зябкина, встречавшегося с президентом. И только проблема кота и его кормления будет меня удерживать от этого твердого шага и останавливать на полпути.

Но все это еще впереди, в обозримом, но все же будущем, по окончании денег и курицы, а пока они медленно тянутся, и конца им пока не видно, и все пока идет как по маслу, без видимых изменений, и я фактически счастлив. Тем более что, возможно, ничего в этом будущем не предвидится, и деньги никогда не кончатся, а с ними не кончится курица, которая будет тянуться долго, и может быть даже, вечно.

2000

Вернуться к оглавлению книги